Как остановить беспредел в психиатрической больнице?

29 статья, или Как по ошибке угодить в психушку

Как остановить беспредел в психиатрической больнице?

+T –

История о том, как оказалось просто угодить в психиатрическую больницу. Все имена изменены. Все события реальны.

День прошел хуже, чем мог, заполненный мелочной суетой, в общем-то уже бессмысленными делами в умирающем банке и прочей тягостной бытовщиной. На работе меня до исступления мучил вопрос: «Зачем?»

А к вечеру в глазах уже замелькали тонкие черные червячки – верный признак подъема давления. На стоянке таксист с аппетитом уплетал гамбургер. Я позавидовал его голоду: часто люди под стрессом начинают обжираться, а мне  кусок в горло не лезет уже неделю.

И хотя истощение при моей конституции не грозит, да и вечером почти всегда удавалось впихнуть в себя что-нибудь, все равно ситуация непривычная. Таксист под окном задергался, посмотрел на небо и юркнул в машину. Приближалась гроза. Темнело, как в кинозале, несколько листьев жадно присосались к ветровому стеклу.

Секунда – и дождь хлынул сразу со всех сторон, как в автомойке.

С учетом ливня и невеселого своего состояния машину я сверхаккуратно, но заезжая на стоянку, опять приложился  к шлагбауму, уже капотом (утром при выезде пострадал задний бампер – теперь получился дуплет).

Заскрипев зубами, я вылез под ливень, рассмотрел вмятину и озверел. Нарочито не торопясь, пружиня на хрустящих градинах, я даже с наслаждением прошел 200 метров настоящего летнего водопада.

Дома обтерся, лег на диван, сложил руки на животе, уставился на трещину в потолке и трижды отказался от домашних котлет.

Не знаю, так ли я обидел жену небрежением к ее котлетам, все же надеюсь, истинной пружиной стала тревога за мой неврологический пост. «Нет! Ты будешь есть! – тарахтела она. – Уже неделю без еды! Я вызываю скорую. Хоть гастроэнтерологов, хоть кого! Пусть тебя кормят».

«Катись ты!» – кисло промямлил я, тяжело повернулся к стенке и стал думать, с чего это гастроэнтерологи кинутся меня кормить. Вот что-нибудь куда-нибудь засунуть – это да, они первые. «Ты будешь есть, чего бы мне это ни стоило!» Сзади хлопнула дверь.

Я вяло показал жене вслед известный палец и забылся неспокойной дремой.

Видимо, спал я долго. Гроза успела пройти, в окне блистал отороченный пылью золотой луч, а больше ничего и не изменилось, кроме появления двух неподвижных людей перед моей кроватью. Это было так удивительно, что я потряс головой и идиотски спросил: «Гастроэнетрологи?».

Один из них был невысокий, но крепкий, амбального типа, второй, постарше, удивительно походил на Буркова в «Иронии судьбы». «Когда надо, и гастроэнтерологи», – сообщил он в уверенном бурковском стиле, будто ждал именно такого вопроса.

Парни пока ничего не предпринимали, но выглядели авторитетно. И главное, в двух огромных баулах угадывалось немало незнакомого оборудования.

«Вызов поступил от Лины Г… Вы – супруга?» – «От нее», – захрустел бумажкой амбал. «Мы вас внимательно слушаем, Лина. Расскажите подробнее, что произошло, ничего не упускайте, ничего не скрывайте. Это важно, для вас в том числе!».

«Что было… Да чтоб работа его провалилась куда поглубже!» Со свойственным ей темпераментом Лина, размахивая руками, зачастила и про еду, и про апатию, и что лежу я и смотрю в потолок пять часов подряд и сам на себя не похож. В заключение попросила что-нибудь мне вколоть или дать питательную таблетку. «Все понятно, – переглянулись «гастроэнтерологи». – Но таблетками здесь уже не обойтись».

«А что у вас с жизнью?» – вдруг напрямую спросил «бурков» уже у меня. «Вообще, он упитанный» –  заметил амбал. «В смысле? Вот жив пока!» – не понял я вопроса. Врачи снова переглянулись.

– И все-таки, ваше отношение к жизни?

– Да какая тут жизнь! – простонал я, силясь догадаться, кто эти люди.

– Значит, такая  жизнь вас не устраивает? – гнул свое старшой.

– Какое там «устраивает»!

– И вы даже могли бы с ней расстаться? – c некоторой неопределенной тональностью вроде бы мельком спросил «бурков».

– Да на хрен мне такая жизнь нужна! – вспомнил я отрывок из анекдота. Голос гастроэнтеролога заледенел: «Вызов подтвержден». Он набрал номер на телефоне: «Явные суицидальные настроения. Да. Больной подтвердил. Будем забирать».

– Как это забирать?! – завопила жена.

– Кого это забирать? – эхом пробубнил и я. – За что?

– А очень просто, – объяснил «бурков» как несмышленышу. – Чтобы вы жизнь свою по дури не закончили. Из окна не сиганули, газа не наглотались, в ванне не вскрылись…

– Какое окно? Да я жить хочу. Да я нахрен ничего кончать не собираюсь. Я топ-менеджер, правда бывший, у меня нервы как канаты! Я такие проекты тянул, о которых вы на луне не услышите! Да откуда ты этих дебилов взяла? – накинулся я на жену.

– Зря вы так, – проскрипел амбал. – У нас все пишется. Теперь вам точно три недели придется нервы лечить. Сами оденетесь или вязать будем?

Так это психушка, осенило меня, и я даже не смог нормально наорать на жену: «Кого ты вызывала, куриные мозги?» Происходила какая-то фантасмагория.

Свободный, нормальный человек не может просто встать со своей постели. В его доме, его крепости, под его уютной настольной лампой сидят два крепких гостя и, посмеиваясь, готовят веревки.

В первый момент меня охватил жуткий гнев, потом страх, потом затошнило.

– Я же вызывала неотложку, – забулькала Лина дрожащим голосом, уже осознавая тяжесть допущенной ошибки. – Вы не имеете права. Я ничего не говорила про суицид, он очень жизнерадостный… бывает. И тогда от тарелки не оттащить.

– Бывает! – уточнил «бурков». – Вот именно. У нас все записано. Во-первых, пациент пищу не принимает… более недели. Во-вторых, сам сказал, что жизнь ему не в радость, и вон лежит как под наркозом. Короче, собирайтесь пошустрее.

«Да это беспредел», – прошептал я. В голове воцарилась полная сумятица. «Лина, звони адвокату, пусть звонит прокурору. Мы будем апеллировать к журналистскому корпусу, и правозащитному… корпусу…» Больше по корпусам в голову ничего не шло, с дури даже промелькнуло про корпус стражей исламской революции.

– Да звоните, куда хотите. Но раз мы приехали, мы вас заберем. Полежите до освидетельствования, а потом либо отпустят, либо через суд», – безразлично закончил «бурков».

– Звони в ментуру, – сказал я жене. – Это похищение.

– Да я и сам сейчас позвоню. – «Бурков» нажал на затертую кнопочку в телефоне. – Бригада скорой помощи. Больной оказывает сопротивление. Пишите адрес…»

Наряд полиции появился удивительно быстро и мою цицероновскую речь о защите гражданских прав выслушал довольно равнодушно. «Вот так получается», – закончил я выступление, ощущая себя под могучей защитой нашей Конституции.

– Помочь мы можем, – ответственно сказал полицейский. – Но только им. Так что не тяните время и не советуем оказывать сопротивление сотрудникам, лишнюю статью накрутите.

– Да на каком основании, без согласия?

–  Статья 29 «Основания для госпитализации в психиатрический стационар в недобровольном порядке» – чуть не хором отозвались санитары.

Я быстро нашел в телефоне статью.

– Знаете такую? – спросил у полицейских.

– Не знаем и знать не хотим. Но мешать им не будем, – копам, похоже, здорово надоела перепалка

– Нет слушайте! – Я почти орал. – Основания для госпитализации в психиатрический стационар в недобровольном порядке.

Лицо, страдающее психическим расстройством, может быть госпитализировано… без его согласия… до постановления судьи, если психическое расстройство является тяжелым и обусловливает: его непосредственную опасность для себя или окружающих; или его беспомощность; или существенный вред его здоровью вследствие ухудшения психического состояния…

– Вот же, видите, вред здоровью! Будет  ухудшение – с кого спросят?

– Да, но с чего вы взяли, что я – лицо, страдающее психическим расстройством? Где это написано? Хотите, звоните прямо сейчас в психдиспансер! – мне казалось, я близок к победе.

Один из полицейских, поколебавшись, отозвал в коридор «буркова», пошушукался с ним, вернулся и доверительно мне сказал: «Слышь, тут такая тема, они тебя все равно заберут. Инструкция! Так что лучше езжай: у нас своих вызовов полно, а мы тут дурью маемся».

Но я не успокоился: «Да что вы творите? А если это бандиты меня похищают? Может, я бизнесмен, может, они меня сейчас почки опускать гараж везут? Вы хоть проверили их документы, в больницу позвонили?» Но мои крики уже никого не обращал внимания.

Адвокат с прокурором подтвердили по телефону, что забирать меня права никто не имеет, но и этом все и закончилось. «Все потом. Через суд».

Я записал личные данные «беспредельщиков», оделся, оглядел свою опустевшую кровать и ненавидяще поблагодарил супругу за помощь в борьбе с нервами.

Шок. Очередной шок. Я раскачиваюсь в замызганной медмашине, рядом болтается скорбный лик жены. «Бурков» на переднем сиденье шутит с водителем, амбала подсадили ко мне, наверное, для устрашения. Я ехал и не верил, что это действительно происходит: меня, адекватного ответственного человека, вытащили из постели и везут в психушку. Но продолжал бороться.

«А вот скажи мне, Андрей, – спросил я амбала максимально дружеским тоном, чем изрядно его удивил. – Вот я гипертоник и, скажем, сердечник. На днях из больницы, в реанимации меня откачивали. Меня, может, вообще нельзя транспортировать куда-либо. Может, ты меня убиваешь сейчас. А может, уже убил. Как бы тебе… это….

не словить статью за предумышленное? Вдруг у меня сейчас 220 на 160? Давление мне  вроде как и не мерил никто? Только связать обещали, такие вы получается врачи. Дети Авиценны. Андрей загрустил, даже не обидевшись на Авиценну (обидное слово), но сдаваться, не собирался: «Тут в машине все есть.

А ты с такой борзотой точно не три дня, а три месяца давление понижать будешь». И отвернувшись, хмуро замолк.

Миновав несколько мрачных ворот, мы вьехали в лечебницу. Потрясающе.  Меня все же несмотря ни на что привезли в психушку мы въехали в пустой двор психлечебницы. «Ведь привезли все-таки»! А впрочем, это нормально. Еще недавно мне было и кому позвонить, и кого вызвать, а сейчас за спиной только закон. Но им, похоже, никто не интересуется.

В приемной уже сидело несколько болящих. Парень с разбитым лицом, густо опутанный веревками, бурчащий дед, пьяная дама.

Меня сразу провели к дежурному врачу, человеку немолодому, с лицом эмоциональным, хотя и хмурым. Опытный специалист с профессорской бородкой, словно из фильмов 60-х.

Тактику я обдумал заранее. «Здравствуйте, – схватил за руку доктора, не успевшего увернуться. – Наконец-то мы у настоящего врача, – я расплылся в улыбке. – Произошла опасная медицинская ошибка. Я абсолютно нормален». – Никакой ошибки нету! – за мной вперся «бурков».

– Все по инструкции. Правда, отмечу, пациент трезв, сопротивление не оказывал, но от всех показаний отказывается. Врет– Да не было никаких показаний! – не удержалась жена. – Они все перепутали. Перевернули. Я говорила им, что он ест.

Но аппетит у него особенный, он всегда так: то ест, то не ест…

– Доктор, – меня осенило, – а у вас нет буфета или хоть автомата? Я бы действительно сейчас съел что-нибудь. Хоть вафлю.

В дверь с треском просунулась рожа амбала: «Доктор, зафиксируйте, он меня дебилом назвал!».

«Выйдите все – раздраженно сказал дежурный. – Я еще ничего не решил. Жена пусть останется, а вы идите в 45 кабинет».

В 45 кабинете меня взвесили и попытались выдать пижаму. Пижаму я выбросил. На мой протест возразили: «Да ладно, все думают, что не останутся. Но все остаются». Потом я вернулся к дежурному.

«Ну и что мне с вами делать? – решал мою судьбу врач. – На вас бумага серьезная лежит. Суицидальные настроения, отказ от пищи. Представьте, если вы даже случайно теперь под трамвай попадете или утонете – сидеть мне придется. Они-то с себя ответственность сняли, доставили». Меня прошиб ледяной пот- капкан!.

Лина кинулась с «профессору»: «Да не было никаких настроений! У них запись есть, вы послушайте, мы ничего такого не говорили!». Я выкатил глаза, прохрипел: «Доктор, мне здесь точно вилы, тот свет. Только-только из реанимации. Вы давление-то померяйте!» Я знал, что, если психую, давление никогда меня не подводит.

Врач измерил и аж передернулся: «Что же вы со мной делаете… Говорите, про суицид ни слова не было? Ну, положим, они вас неправильно поняли. Это бывает, хотя и редко. Вот бумага, пишите заявление, что от госпитализации вы отказываетесь, чувствуете себя хорошо и с жизнью покончить не собираетесь».

Корчась от боли всякий раз, когда я допускал помарку или ошибку, врач заставил меня переписать текст три раза. Поглядел на неровный почерк, вздохнул опять: «Что ж вы делаете? Как специально…» – и вышел из комнаты. Мы сидели, боясь поверить в удачу.

Но доктор вернулся быстро. «Первый раз за все время работы кого-то отпускаю. Вы уж меня не подводите», – попросил он и повел нас к выходу. Задержался перед второй дверью и заговорил, даже немного смущенно: «Не в них дело. Вы можете подумать, что сам я за это время сдвинулся… Но осторожнее со словом «смерть». Это не просто слово. Ну, счастья вам».

Была ночь. Мы стояли на старой московской улице под моросящим дождем. Терпко пахло листвой, и мне так захотелось забыть навсегда о равнодушии людей в синем и беспределе людей в зеленом.

Я думал о том, что старый врач прав, что за словом «смерть» действительно всегда что-то прячется: или бабка с косой, или разлитое скользкое Аннушкино масло, или резкий ночной инфаркт, мертвое лицо друга,, или последний шаг финансиста с крыши, который неизвестно кто совершил…

И то, что произошло со мной, произошло не просто так. И потому решение мое было сугубо метафизическое: меньше говорить о смерти и лучше выучить 29 статью.

Источник: //snob.ru/profile/30523/blog/111017

Порядки в психушке, как на зоне: интервью с санитаром

Как остановить беспредел в психиатрической больнице?

Я никогда не планировал работать в этой сфере, получилось как-то спонтанно. В этой больнице работает моя родственница, ну она и предложила попробовать. Работаю недавно, третий месяц пошел. До этого я работал в ЧОП, был охранником, инкассатором, оперативным дежурным. Оказалось абсолютно ничего общего

Какие люди попадают сюда на лечение?
— Люди, совершившие какое-либо преступление, но признанные невменяемыми, и вместо зоны они попадают на принудительное лечение.

В мои обязанности входит в основном следить за больными. Контингент непростой, они могут сцепиться между собой, подраться, покалечить друг друга, но обычно до этого не доходит, их осаждают в самом начале конфликта, как только начинают повышать голос.

Помимо этого на нас уборка палат и других помещений, но обычно мы этого не делаем, есть у нас помощники из больных, которые за сигареты делают, так сказать, всю грязную работу, добровольно и по желанию.

Но если генеральные уборки или кто-то из руководства в отделении, тогда уж мы сами.

Какими были первые эмоции от работы?
— Непривычно, люди на своей волне и со своими взглядами на жизнь, некоторые понятия в их повседневной жизни аналогичны тюремным. Есть такие же касты, как на зоне.

В основном у них там три касты:Первая — мужики, такие же блатные, как на тюрьме, их все уважают и слушаются. Вторая каста — униженные, например, туда попадает тот, кто помыл руки в раковине общего туалета или покурил после униженного.

Ну и третья каста — эти самые, скажем так, пассивные гомосексуалисты.

Последние обычно уже такие к нам поступают, у нас это пресекается, тут все всех видят. И в принципе не может быть такого, чтобы один в ванной уединился с другим. Здесь за этим следят. Все всё видят, за такое можно попасть в более строгое отделение специального типа, а не общего, как у нас. Так же, как и за драки, и за систематическое нарушение режима.

Если крупное ЧП, то можно и на спец. блок загреметь, а там совершенное другой режим. Намного хуже, чем в тюрьме. Там содержатся особо опасные, такие как Спесивцев (серийники) и прочие отличившиеся. Туда никто не хочет.

Причины нахождения здесь самые банальные. К примеру, один парень перепил, начал буянить на улице. Приехала полиция.

Он начал угрожать им и кидаться на них. Завели уголовное дело, пришили несколько статей, назначили суд. Провели экспертизу, признали невменяемым, и вот он у нас, а не на зоне.

Или же дедушка, 80 лет, приревновал бабушку да и зарубил её топором. Дальше всё точно так же, как и в первом примере.

У нас в данный момент лечится 41 пациент, и у каждого своя история.

Встречаются ли среди них на самом деле здоровые люди, которые откосили от тюрьмы?
— Они там в принципе все адекватные. Нет таких, кто ни с того ни с сего может, к примеру, накинуться на тебя и покусать.

Случаются, конечно, обострения, когда человек начинает себя вести неадекватно — таких вяжем к кровати. Да и тех, кто косит, там не выявишь, об этом знает только он и тот, кому он или его близкие заплатили.

Если, конечно, такие есть.

У нас, например, есть палата как бы блатная, что ли. Там нет особого контроля, и люди лежат такие, которых если бы встретил в обычной жизни, никогда бы не подумал, что они имеют какие-то псих. отклонения.

Есть несколько людей, к которым я проникся симпатией, молодые ребята 18-20 лет. Помогают мне в уборке. Рассказывали по началу, как только я туда устроился, кто есть кто.

Кто мужик, кто униженный, от кого чего ожидать.

Как я понял, мужиком у них считается тот, у кого есть характер, тот, кто изначально пришел и показал себя правильным пацаном.

Например, мужик никогда не будет мыть палаты за сигареты, лебезить перед работниками больницы, никогда не будет ничего ни у кого просить, и его никто не сможет ни в чем напрячь. Ну и должен знать, чего делать нельзя.

Например, докуривать за кем-то сигареты, если живешь мужиком. Если куришь — кури свои, нет сигарет — терпи.

Мужик даже руки после туалета не будет мыть из туалетного крана, со своей бутылкой всегда ходят, иначе, каким бы ты ни был сильным и умным, можно запросто попасть в униженные, просто по незнанию этих негласных правил.

Выписываются довольно часто, ровно так же, как и поступают новые. У них нет как такового срока, у них есть курс лечения.

Каждые полгода у них назначается комиссия, которая выносит постановление, готов ли пациент к жизни среди людей или нет. Если комиссия бракует, его обратно к нам — жди полгода следующей комиссии.

Если комиссия выносит положительное решение, то через 10 суток назначается суд, который в основном прислушивается к результатам комиссии и освобождает человека от принудительного лечения, и еще через 10 суток его выписывают.

Как правило, люди лежат половину срока от статьи, по которой их осудили. Если у тебя, к примеру, статья до восьми лет, то 3.5-4 года готовься пролежать, хотя комиссия все равно будет каждые полгода. Но раньше этого срока тебя все равно никто не выпишет.

У нас не такой строгий режим, чтобы подкупать работника отделения, чтобы пациент имел привилегии, они и так живут как на курорте, учитывая за что сюда попали. Раз в двое суток выдают пачку сигарет, по утрам кофе, выводят на прогулки, играют в футбол.

Раз в неделю посещают клуб (ходят на танцы), в отделении есть и настольный теннис и нарды с шашками. Я иногда думаю, что сам бы полежал там пару недель отдохнул — ни забот, ни хлопот.

Приходилось ли мне применять физическую силу в отношении больных?
— Бывало, да и то максимум — это скрутить и привязать к кровати, когда видишь, что человек начинает себя неадекватно вести, пока не успокоится, и то с разрешения врача. Любые физические действия работников к пациентам наказываются, бить категорически запрещено.

Никто не раскаивается искренне, скорее, сожалеют, что так сделали и что сюда попали, но это не раскаяние.

Заинтересовала тема психических отклонений? У нас есть для тебя еще несколько интервью по теме, например, девушка с ТДР и психиатр.

Источник: //zen.yandex.ru/media/id/5a7a5bec256d5c97287bdbfa/5d62747cfebcd400ae2ae827

Что стоит за историями о принудительной госпитализации

Как остановить беспредел в психиатрической больнице?

МОСКВА, 29 янв —РИА Новости, Мариам Кочарян. Страх, отсутствие связи с близкими, мрачные перспективы — такова реальность госпитализации в психбольницу.

По закону попасть в стационар можно только после комплексной судебно-медицинской экспертизы. Однако нередки случаи насильственного лечения вполне здоровых людей. По большей части — со слабым диагнозом.

Реально ли вырваться из стен закрытого учреждения, разбиралось РИА Новости.

В Кащенко за новогодние игрушки

В конце прошлого года в соцсетях активно обсуждали историю пожилой москвички, которую насильно госпитализировали в Психиатрическую больницу № 1 имени Алексеева (бывшая имени Кащенко).

Шестидесятичетырехлетняя женщина обратилась в полицию с заявлением о пропаже денег и дорогих елочных игрушек. Ее подозрения пали на рабочих, которые делали в квартире ремонт. Однако жалобу не приняли, сославшись на формальные ошибки.

А вскоре в одно из столичных ОМВД прибыли врачи специальной психиатрической подстанции и принудительно увезли пенсионерку в Алексеевскую больницу. После широкой огласки со стороны родственников к спасению женщины подключились известные правозащитники, через неделю ее отпустили.

При этом у потерпевшей не было ни диагноза, ни заключения о недееспособности. Сейчас родственники ждут ответа на запрос в прокуратуру. После проверки примут решение об иске в суд.

Подобные случаи — не редкость. Мы собрали другие истории о госпитализации в психбольницу, когда веских оснований для этого не просматривалось.

“Врачи переусердствовали”

Мать 26-летней Яны (имя изменено по ее просьбе) из Карелии плачет в трубку, рассказывая о дочери. Та не может внятно говорить. За нее отвечает Наталья.

По словам матери, после регулярных панических атак состояние девушки ухудшается изо дня в день.

Эта история длится вот уже больше года, с того момента, когда Наталья вызвала скорую, чтобы остановить приступы удушья у дочери, недавно расставшейся с молодым человеком. Медики посоветовали обратиться в психиатрическую службу.

Мать направила дочь в Республиканскую психиатрическую больницу на временное лечение с регулярными посещениями для родственников. Проблемы, говорит она, возникли на следующий же день.

“У Яны отняли телефон, не давали нам нормально общаться, пичкали тяжелыми нейролептиками! — возмущается Наталья. — Однажды она стала задыхаться от передозировки таблеток и решилась на побег, но ее вернули обратно”.

Сначала родственников пускали к Яне для коротких свиданий, а через месяц запретили.

В конце концов мать приехала в больницу, чтобы забрать дочь домой, но врачебная комиссия, как утверждает Наталья, за два часа до этого взяла у пациентки расписку в отказе от добровольного лечения, что автоматически дало право на принудительную госпитализацию. Медики подали исковое заявление о помещении пациентки в стационар. Суд встал на сторону врачей. Мать так и не смогла вернуть дочь обратно.

“Она как дурочка стала, понимаете? Они говорили про аутоагрессию, но я же знаю свою девочку. Все это началось из-за того, что врачи переусердствовали! Не было ни грамотной терапии, ни лечения!”

После суда Яну переправили в специальную “наблюдательную” палату для тяжелобольных. Тогда Наталья решилась на откровенный разговор с журналистами.

Статья, опубликованная в одном из региональных СМИ, вызвала большой резонанс. Начались внеплановые проверки медучреждения.

В итоге через двенадцать месяцев, в ноябре прошлого года, девушку наконец отправили на домашнюю терапию. В данный момент она лечится амбулаторно.

Сейчас адвокат семьи намерен обжаловать решения суда первой и апелляционной инстанций, в соответствии с которыми удовлетворили административный иск о принудительном помещении Яны в стационар.

Мы обратились за официальным комментарием в ту самую больницу. Однако руководство медучреждения отказалось отвечать на вопросы, сославшись на законодательство, которое гарантирует право медиков на сохранение врачебной тайны.

“Надо так надо”

Елена Илатовская из Павловского Посада — мать двоих детей. В разговоре с РИА Новости она утверждает, что ее принудительно госпитализировали в мае 2019-го на основе заявлений директора лицея, в котором училась ее дочь.

Дело в том, что осенью 2018-го всем школьникам планово делали пробу Манту, но Елена и еще несколько родителей выступили против прививки. В итоге для детей “отказников” открыли отдельный класс, в котором учеников, по словам собеседницы, просто изолировали.

На что Елена неоднократно жаловалась в разные инстанции.

“Никогда раньше мы не сдавали эту пробу. Я возмущалась, не соглашалась с мнением директора, отстаивала право ребенка на выбор.

Несколько лет назад проблем не было, а тут, видимо, меня решили приструнить, вменив диагноз — “шизотипическое расстройство”.

Надо сказать, что директора учебного заведения поддержал бывший муж Илатовской, добивавшийся ее принудительного обследования в психоневрологическом диспансере (ПНД).

Хотя у Елены была справка из частной клиники об удовлетворительном психическом состоянии, она все же оказалась в государственном стационаре. По судебному решению медики настояли на внеочередном обследовании. “Я не стала спорить.

Думала, это просто формальность. Надо так надо”. Но в медучреждении она сразу поняла, что легко не отделается. Ее принудительно госпитализировали с диагнозом “шизофрения, паранойяльный тип”, а общаться разрешили только с адвокатом.

В телефонном разговоре с агентством адвокат Елены Родион Смирнов прокомментировал ситуацию так: “Странное и необъяснимое поведение” — это все, что было сказано о моей подзащитной. Елена — неудобный человек для образовательной системы, которого надо было напугать”.

В конечном итоге после ряда независимых экспертиз необходимость в стационарном лечении Илатовской не подтвердилась. А Московский областной суд отменил решение о госпитализации. Дело закрыли в июле прошлого года. Адвокат подал заявление о взыскании понесенных расходов на различные самостоятельные обследования. Дочь активистки-“антипрививочницы” сейчас находится на домашнем обучении.

На момент публикации материала ответ на официальный запрос РИА Новости из психиатрической больницы не поступил. В свою очередь, руководство лицея общаться с агентством отказалось, сославшись на запрет о разглашении персональных данных несовершеннолетних. “Судебный акт, вступивший в силу, ставит точку в любом споре”, — сообщила директор в письме.

“Погрузили, как мешок картошки”

“Мне тяжело все это вспоминать”, — признается 72-летняя Тамара Михайловна Амбаева из Тольятти. В июле 2012-го ее принудительно госпитализировали.

После ДТП у нее были нестерпимые боли. Однако врачи в местной поликлинике заверяли пенсионерку в том, что она здорова — нет показаний для лечения в стационаре.

По словам Тамары Михайловны, когда она начала настаивать на своем, ее все же госпитализировали — но не в обычную больницу, а в психиатрическую, не спрашивая согласия ни у родственников, ни у нее самой.

Причем ранее на учете в психдиспансере она не состояла.

“Меня спросили: “Вы хотите в больницу?” Я ответила: “Конечно, мне очень больно”. Потом они вызвали скорую, погрузили меня в машину, как мешок картошки, и увезли в психушку”.

В стационаре у пенсионерки первым делом отобрали телефон. Она пробыла в спецучреждении неделю. Все это время ее разыскивала дочь. “Грубо со мной обращались, не хотели слушать, врали, что якобы хотела убежать, но как, если я передвигалась на инвалидной коляске?” — удивляется Тамара Михайловна.

Уже после того, как Амбаеву доставили в ПНД, медики подали в суд на принудительную госпитализацию. Дочь пострадавшей не присутствовала на процессе. “Хорошо, что я пролежала всего семь дней. А некоторые люди там годами находятся. Слава богу, дочка нашла меня и спасла”.

Дочь подала апелляцию, в октябре 2012-го судебное решение о принудительной госпитализации отменили. Агентство обратилось за комментарием по делу Амбаевой в тольяттинскую поликлинику. Но, сославшись на врачебную тайну, на наши вопросы не ответили.

Парадоксы и трактовки

Истории людей, столкнувшихся с подобной госпитализацией, идут вразрез с законодательством.

Член Совета по взаимодействию с институтами гражданского общества при председателе Совета Федерации, адвокат Евгений Корчаго в комментарии агентству заявил, что принудительная госпитализация считается крайней мерой: “Закон устанавливает четкие критерии помещения человека в стационар. В таких делах принимают участие органы прокуратуры, а вердикт выносит суд”.

По мнению Корчаго, стоит ужесточить 128-ю статью УК за незаконную госпитализацию граждан.

“Все парадоксы — отсюда. Следует перевести наказания в ранг средней тяжести, разработать внятную методику применительно к расследованиям преступлений в этой сфере. При этом важно понимать, что психиатры — не киношные санитары, а квалифицированные специалисты узкого профиля”.

В свою очередь, психиатр, член Независимой психиатрической ассоциации России Дмитрий Фролов в беседе с корреспондентом подчеркнул, что многое зависит от трактовок.

“Объективно говоря, определить, есть ли в принципе у человека психическое расстройство, непросто. Если недуг все же имеется, возникает вопрос: насколько он выражен. И еще важный момент — как лечить.

Есть принятые алгоритмы, но и о них можно спорить”, — отметил Фролов.

По его словам, в отечественной психиатрии давно сложилась тенденция к “гипердиагностике” расстройств. “В советское время пациентов старались держать в стационаре. Сейчас же все изменилось. В приоритете амбулаторная и полустационарная формы лечения”, — говорит собеседник.

Однако зачастую врачи перестраховываются. Вместе с тем Фролов указывает, что в его практике не было ни одного случая недобровольной госпитализации здорового человека. Как правило, в таких ситуациях присутствует как минимум кратковременное отклонение от нормы.

“Громкие истории в СМИ — исключения”, — заключает эксперт.

Закрытая система

Источник: //ria.ru/20200129/1563982001.html

Бывшая санитарка психбольницы откровенно рассказала о том, что происходит в ее стенах

Как остановить беспредел в психиатрической больнице?

Психиатрические клиники нередко становятся главным действующим местом во многих фильмах ужасов. Все потому, что вокруг таких заведений будто витает зловещая, мистическая аура, а его постояльцы, которые зачастую не понимают сами себя, внушают страх и недоверие.

Но стоит ли верить тому, что показывают в фильмах? Может быть в психбольницах не так жутко, как нам кажется? Ответы на эти вопросы дала бывшая санитарка лечебницы для душевнобольных в Эстонии. Ниже приведены слова автора.

Когда моя мама переехала в другой город в поисках новой жизни, нужно было как-то зарабатывать на жизнь. Выбора не было, и она устроилась на работу в дом-интернат уборщицей. Среди своих его называют просто Дом. Там постоянно живут чуть больше 200 человек.

Дом находится вдали от городского шума. По соседству — старинный парк. Корпуса-отделения соединены галереями. Есть пищеблок и актовый зал, центр дневной занятости, прачечная, гараж, мастерские.

Все оборудовано по современным стандартам. Трудятся в Доме около 90 человек.

Это социальные работники, медсестры, санитары, психиатр, фельдшер, семейный врач, работники кухни, прачки, водители и другие работники.

Больных здесь называют подопечными, потому что все эти люди нуждаются в опеке. Женщин ласково кличут «девочками», а мужчин — «мальчиками».

Неисповедимы пути…

Я частенько заглядывала к маме на работу. Так я попала в мир, доселе для меня неизвестный, который поначалу произвел неоднозначное впечатление — от испуга до неподдельного детского любопытства.

Во время летних каникул я стала подрабатывать в доме инвалидов уборщицей. Помимо этого, я совершала прогулки с подопечными на территории Дома, занималась с ребятами творческой и развлекательной деятельностью: рисованием, играми.

Со временем доросла до санитарки.

Пути обитателей этого дома сюда различны, как и диагнозы, и предшествующие судьбы.

Одни поступают сюда из детских домов для детей с различными формами врожденного или приобретенного в раннем детстве психического недоразвития (слабоумия). Их направляют сюда по достижении 18-летия.

Другие оказываются тут в результате тяжелых психических расстройств, которые характеризуются разнообразными проявлениями и имеет тенденцию к хроническому течению.

Дом-интернат состоит из трех корпусов и четырех отделений, в каждом из которых находится определенная категория больных. Есть мужское отделение, есть женское, также одно закрытое мужское и отделение для особо тяжелых больных, страдающих слабоумием. В нем мужчины и женщины содержатся вместе. На мою долю выпало последнее, самое тяжелое отделение.

Контингент находящихся здесь больных специфический и требует от работников привыкания и адаптации. Страдающие слабоумием тяжелобольные в некотором смысле сродни растениям, за которыми должен быть постоянный уход, так как сами они не в состоянии самостоятельно за собой следить.

Эти люди больше живут животными инстинктами. Только у единиц из них можно услышать понятную речь, а в основном звуки, издаваемые большинством из них, нечленораздельны. Это могут быть отдельные слова или звуки, повторяющиеся изо дня в день: причитания, крики, шипение, напевы.

Секса нет — только любовь

Поначалу, конечно, все повадки и поведение больных отпугивают — ты видишь что-то непохожее на модель поведения окружающих тебя людей, но вскоре осознаешь, что эти люди не несут никакой угрозы и опасности для твоей жизни.

Да, умственно больные люди непредсказуемы в своих действиях и поступках, и ожидать от них можно чего угодно, но не больше, чем от людей, которые нас окружают в повседневной жизни. Им не чужды такие чувства, как любовь, дружеские отношения, сопереживания друг другу и прочие эмоции, которые способен испытывать простой человек.

Только за проявлениями их чувств наблюдать гораздо трогательнее, потому что они наиболее открыты и искренни в своих действиях.

Как-то раз одна подопечная девочка, после того как закончила завтрак в специально отведенной для них столовой для тяжелобольных, встала из-за своего стола и, медленно шаркая ногами, стала перемещаться в сторону другого стола, где сидел такой же тяжелобольной мальчик. Они оба напоминали растения: замкнутые в себе, не замечающие ничего вокруг, почти не реагирующие на внешние раздражители.

Мальчик сидел за своей тарелкой и был сосредоточен на ней так, что если бы я подошла сбоку, то, скорее всего, он бы меня даже не заметил. Девочка встала у него за спиной. Она неторопливо протянула руку, чтобы коснуться его спины, но, не успев физически ощутить прикосновение, мальчик обернулся, почувствовав ее присутствие сзади, и так же неторопливо стал приподниматься и выходить из-за стола.

Они взялись под руки и медленно пошли вдоль коридора. Я долго еще смотрела им вслед, замерев в одном положении, как окаменелая статуя.

Пусть это было неуклюже, но так трогательно. Это далеко не единичный случай романтических отношений между подопечными. Любовных историй в стенах Дома предостаточно. Были даже случаи со свадьбами.

Все, как полагается: настоящая регистрация, обмен кольцами, клятва в вечной любви и, конечно, празднование самой свадьбы. Хотя это больше экспериментальные события.

Некоторым парам даже разрешается жить вместе в отдельных VIP-комнатах с маленькой кухней, где они сами могут готовить, и душевой. Все условия для проживания полноценной семейной пары.

Только вот детского плача там никогда не раздастся. Подопечным нельзя заниматься сексом. Хотя против физиологии порой не попрешь. Бывали и случаи, когда подопечных застукивали за прелюбодеянием прямо в кустах на улице во время прогулки.

Если же вдруг где-то чего-то не углядели, и девочки беременеют, то их направляют на аборт. Потому что никто не может гарантировать здоровое потомство с такой наследственностью. Стерилизации же обитателей Дома не подвергают из материальных соображений — дорого.

В остальном это вполне счастливые семьи, которые могут заниматься бытом и иметь свою маленькую частную жизнь.

Некоторые подопечные работают.

Трудятся в периметре Дома: убирают на территории, носят грязное белье в прачечную и приносят обратно чистое, помогают на кухне и в столовой собирать грязную посуду, выполняют некоторые слесарные работы.

За свою работу они получают зарплату, которую могут тратить на свои нужды, делают накопления, покупают себе мобильные телефоны, телевизоры и другие полезные бытовые атрибуты.

Другие люди

Иногда можно услышать холодящие душу подробности о домах-интернатах. В стенах моего Дома, к счастью, ничего подобного, из ряда вон выходящего не происходит. При работе с душевнобольными я усвоила две вещи: нельзя их жалеть и нельзя их бояться.

Если ты испытываешь перед ними страх, то они это очень хорошо чувствуют, так же, как собаки, когда их боятся люди. Необходимо вести себя с ними уверенно и на равных, не умаляя их достоинств, приободрять, быть приветливым с ними. Словом, делать все то, чтобы дать понять больным, что тебе можно доверять.

Но в то же время важно, чтобы они признавали твой авторитет.

Персонал старается создать для подопечных атмосферу родного дома. В доме-интернате чистота и порядок. Подопечные живут в комнатах по 2−3 человека, обставленных хорошей мебелью. В Доме всегда тепло, уютно и сытно. Подопечные всегда одеты по сезону. Одежда добротная и чистая.

Подопечные, а их более 200 человек, нуждаются в добром слове, приветливой улыбке, доброжелательной беседе не меньше, чем в теплой одежде и сытной еде. Много говорится о социальной реабилитации психически больных и инвалидов и, что важно, многое делается, но главный, как мне кажется, вопрос повисает в воздухе. В состоянии ли мы принять в свой мир этих людей? Других людей…

Смотрите также — 14 психических расстройств современных людей, о которых вы даже не догадывались

Хотите быть в курсе обновлений? Подписывайтесь на наш , страницу в или канал в Telegram.

Источник: МК-Эстония

Источник: //BigPicture.ru/?p=1190244

Кириллов полгода работал санитаром в Казанской психиатрической больнице специализированного типа с интенсивным наблюдением.

Эта больница – одна из из восьми в России, которые предназначены для лечения и реабилитации психически больных лиц, совершивших преступления в состоянии невменяемости и отправленных на лечение по решению суда.

И хотя она находится в ведении Министерства здравоохранения РФ, охраняют больницу сотрудники УФСИН.

Кириллов написал жалобу, попросив Сабурскую защитить права пациентов и “направить работников на гуманный характер отношения к заключенным”. Одновременно он рассказал изданию Prokazan.ru о пытках в больнице.

После этого Кириллова вызвали на допрос в Следственный комитет и пригрозили возбудить уголовное дело – за дачу заведомо ложных показаний по статье 307 УК РФ. Сотрудники УФСИН по Республике Татарстан со своей стороны тоже подали в суд на медбрата.

*****

“Я много раз видел раздетых догола распятых бедолаг, которые стонали, плакали и просили развязать их или хотя бы дать воды. За каждую попытку помочь я тоже получал побои и угрозы вместе с нецензурной бранью. Препятствовать наказанию запрещено​”, –​ рассказал Кириллов.

Бывший санитар – не первый, кто сообщал, что в казанской больнице​ мучают людей.

Бывшие пациенты неоднократно отправляли жалобы на бесчеловечное обращение и пыточные условия содержания в стационаре в ЕСПЧ и другие организации, где занимаются соблюдением прав человека.

В 2013 году правительство России представило в Страсбургский суд меморандум, в котором признало нарушения в казанской психбольнице.

Но, несмотря на эти свидетельства, УФСИН по РТ утверждает, что сведения Кириллова не соответствуют действительности, и считает, что бывший санитар нанес ущерб деловой репутации ведомства.

“Кириллов Д. В. по месту работы в различных структурах характеризовался отрицательно. В высказываниях самого Кириллова прослеживается обида на МВД и ФСИН России”, – написано в исковом заявлении.

Сам Кириллов рассказал Радио Свобода, почему выступил против системы, проработав в колонии строго режима, потом в следственном изоляторе №1 Санкт-Петербурга (Крестах), затем в психиатрической больнице тюремного типа.

Денис Кириллов

“Мне стало очень жалко пациентов. Бедолаг унижают, оскорбляют и бьют. За них некому заступиться. Больные слишком запуганы и слабы, чтобы защищать свои права. Пациенты психиатрических лечебниц страдают от беззакония сильнее, чем осужденные в колониях и заключенные в СИЗО. Я нигде не видел такого беспредела”, – сказал Кириллов.

Бывший санитар повидал многое. По его словам, людей, направленных на принудительное лечение, постоянно кормят сильными препаратами. Пациентам запрещают заниматься физкультурой, а санитары и охранники постоянно обзывают пациентов и орут на них матом.

Но самым страшным наказанием, по словам Кириллова, является положить пациента “на вязки”.

“Человека сначала раздевают, потом избивают. Иногда палками. Больного привязывают к кровати, будто распинают веревками. Дышать тяжело, двигаться невозможно. Не дают пить, чтобы пациент не хотел в туалет. Кормят очень редко. Происходит этот ужас в отдельной палате, чтобы другие заключенные не могли облегчить страдания”, – рассказал он.

Хотя по закону движения пациентов можно стеснять лишь на несколько часов, в больнице, где работал Кириллов, больные могли провести “на вязках” до полутора месяцев.

“Через месяц после моего выхода на работу умер пациент. Говорили, что он погиб после такой процедуры. Никто не будет проводить тщательное расследование, почему наступила смерть, – рассказал Кириллов. – “Психи долго не живут” – вот и весь ответ”.

*****

Санитар не мог записать на камеру издевательства над пациентами в психиатрической больнице. На работу брать телефон или камеру запрещалось, а сотрудников тщательно обыскивали.

Кириллов рассказывает, что пытался помогать пациентам хотя бы тем, что отпускал их в туалет.

“Но им от моего заступничества становилось еще хуже. Мне тоже досталось: сотрудники больницы меня избили за неделю до увольнения. А теперь судят за оскорбление деловой репутации. После жалобы уполномоченной меня вызывали на допросы в СК и в прокуратуру, угрожают уголовным преследованием”, – рассказал бывший санитар.

“Я хотел сообщить, что надо менять пенитенциарную систему в сторону гуманизации. Не на словах, лицемерно, как делает власть, а по-настоящему”, – пояснил он.

Главный врач Казанской психиатрической больницы специализированного типа с интенсивным наблюдением Рустем Хамитов отказался давать комментарии Радио Свобода. В пресс-службе УФСИН по Республике Татарстан сказали, что готовы предоставить комментарии после окончания судебного процесса.

Источник: //www.currenttime.tv/a/28060667.html

WikiRussJurist.Ru